Последний месяц мамы показал мне, как на самом деле устроены дома престарелых в США

Пока не заболела мама, я вообще не думал о домах престарелых. Мне в этом году будет 68, я занимаюсь спортом и чувствую себя нормально. Но после того, что я увидел в последний месяц ее жизни, я не могу пройти мимо такого дома в Нью-Йорке или в Чикаго и не присмотреться.

Как родители начинали в Америке

Мы уехали из Минска в 1989 году вместе с родителями. Полгода ждали в Европе, потом приехали в США. Родители оказались в Милуоки, а я сначала в Айове, потом в Чикаго. Маме было 54 года, папе 58. Папа, Михаил Радунский, десять лет играл за минское «Динамо», и его знал каждый, кто следил за футболом. В Милуоки он, не говоря по-английски, тренировал местную команду, а по ночам мыл котлы в ресторане хозяина клуба. Мама рассказывала, что он просыпался от боли в суставах рук. Сама она в 54 года пошла работать бухгалтером.

Мама работала, поэтому заработала пенсию и получала Medicare, и потом это оказалось важно. У тех, кто приехал и жил на государственных программах, Medicaid, а когда речь заходит о долгосрочном уходе, Medicaid покрывает больше, чем Medicare. Выходит, что человек, который приехал в 40–45 лет и работал до пенсии, в старости может получить меньше помощи, чем тот, кто здесь не работал вовсе.

Тост, падение и три больницы

Мы поехали в Милуоки к двум маминым сестрам. У мамы бывали головокружения, она иногда теряла равновесие, поэтому обычно я садился рядом. В тот вечер ни я, ни брат рядом не сели. Маме было 86. Она встала сказать тост и упала, и никто ее не поддержал. Потом она могла двигаться и говорила, что ничего не болит, но встать не могла. Я донес ее до машины, привез в Скоки, где у родителей квартира, и занес домой на руках. Папе тогда было 90. Сейчас ему 94, а в 92 он еще танцевал в гостях у брата.

Утром папа сказал, что маме нехорошо. Вызвали скорую, и маму отвезли в отделение неотложной помощи больницы в Скоки. На руке у нее было обручальное кольцо с бриллиантом и еще одно кольцо. Через пару дней колец уже не было. Мы их не брали — кто-то снял их там.

Из Скоки маму перевели в больницу в Эванстоне, очень хорошую, с отдельной палатой. Врач, очень грамотная женщина, сказала, что в мамином возрасте стоит заранее записать ее волю на случай, если она потеряет сознание. Мама была в сознании и сказала сама: если она перестанет реагировать, она не хочет, чтобы ее поддерживали аппаратами. Мы подписали документы. Через четыре-пять дней маму выписали на реабилитацию.

Реабилитационный центр на Норт-Шор мне подсказали знакомые, и выглядел он точно как на фотографиях. У мамы была отдельная палата, с ней начал заниматься русскоязычный физиотерапевт. Был октябрь, и не раз я приходил, а окно открыто и мама замерзла. Никто за этим не следил, и я давал персоналу деньги, чтобы смотрели. Через три дня позвонил физиотерапевт: маму снова увезли в больницу в Эванстоне, она была в полусознании. Нам так никто и не сказал, что у нее был инсульт, но по всему, что я видел и потом читал, думаю, за тем столом у нее случился микроинсульт. Я не врач и могу ошибаться.

Что такое реабилитация на самом деле

Я думал, что реабилитационный центр — это отдельное место для физиотерапии. Оказалось, он почти всегда находится в одном здании с домом престарелых. Первый центр был трехэтажным комплексом, и на других этажах был дом престарелых. Я ходил только к маме, и там было чисто.

Для второй реабилитации мне посоветовали американку, которая работала в центре той же сети в Скоки, поближе к папе. По телефону она обещала, что будет за всем следить, и посмотреть место заранее я не поехал. Когда туда привезли маму, я был в шоке. Врача или медсестру приходилось искать, я давал деньги всем. Иногда я заходил на другие этажи, где был дом престарелых, и видел там много русскоязычных стариков. Такого я в жизни не видел. Через месяц после того падения мама умерла там — к тому времени это был уже, по сути, хоспис.

На одном из этажей я видел пожилого мужчину, лет 80, американца. Он абсолютно нормально разговаривал и спрашивал, почему ему нельзя выйти на улицу подышать воздухом. Охрана его не выпускала. Для меня это выглядело как тюрьма: человек в здравом уме не может уйти.

Есть фильм 2020 года «Аферистка» — про опекуншу, которая через суд отбирает у пожилых людей имущество и запирает их в домах престарелых. Его подают как комедию. После того, что я видел, мне было не смешно: то, как там обращаются с жильцами, очень близко к правде.

Кто платит — и почему от этого зависит уход

В домах престарелых в основном живут небогатые люди, и за большинство из них платит Medicaid. Чтобы на него перейти, обычно нужно потратить почти все, что у тебя есть: в большинстве штатов сбережения должны опуститься примерно до 2000 долларов, и только тогда он начинает платить. Платит он минимум, поэтому и уход минимальный.

Medicare, который был у мамы, оплачивает только короткое пребывание после больницы: до 100 дней реабилитации или сестринского ухода, причем полностью — лишь первые 20. Он рассчитан на восстановление, а не на то, чтобы там жить. Обычно все идет так: ты попадаешь в больницу, оттуда на реабилитацию и думаешь, что через пару недель будешь дома. Мы думали точно так же. Но ты выходишь оттуда слабее, дома помочь некому, и из пациента ты незаметно превращаешься в постоянного жильца.

На бумаге у жильцов есть права, и за ними следит федеральное ведомство, которое управляет Medicare и Medicaid. На деле ты слаб, зависишь от персонала и не можешь уйти. Ты не решаешь, когда есть и когда спать, а двери закрыты «ради вашей безопасности». Потом я читал, что на одного сотрудника может приходиться человек пятнадцать. Персонал — неплохие люди, но у них низкие зарплаты, они выгорают и уходят, а жильцы ждут своей очереди, чтобы им помогли.

Что изменили частные инвестфонды

Когда мы приехали в Америку, дома престарелых, по всему, что я слышал, были другими: и уход, и еда, и персонал. За последние 15–20 лет многое изменилось, и одна из причин — фонды прямых инвестиций, которые покупают готовый бизнес целиком или контрольный пакет. Для фонда дом престарелых — это инвестиция, и главный вопрос в том, как поднять доходность. Быстрее всего это сделать, сократив персонал и тратя меньше на каждого жильца. Часто фонды еще и продают землю и здание, а дом потом платит за них аренду. Старость превращается в таблицу Excel.

Это не только мое впечатление. Экономисты, изучившие данные Medicare по пациентам американских домов престарелых (Национальное бюро экономических исследований США, 2021 год, пересмотр 2023 года), выяснили, что после покупки фондом смертность пациентов вырастает примерно на 11%, а медсестер становится меньше и стандарты ухода соблюдаются хуже.

Так система и устроена: пока ты платишь, ты клиент. Когда ты слаб, ты расход.

О чем я думаю теперь

В Союзе пожилые люди жили с детьми и внуками, и о них заботилась семья. В Америке ответ часто — дом престарелых или пансионат для пожилых, и это может случиться с каждым. Можно всю жизнь быть успешным, умным и сильным, но если ты не подготовился к старости, система подготовилась за тебя.

Ты можешь выиграть жизнь, но проиграть старость.

Я, тьфу-тьфу, чувствую себя нормально. Но с того месяца я замечаю каждый новый дом для пожилых, который где-то строят. Желаю всем здоровья в старости, здравого ума и крепких ног. Занимайтесь ногами, чтобы вставать без помощи и двигаться. И, как всегда: бороться и не сдаваться.

Впервые опубликовано как видео на моем YouTube-канале 17 апреля 2026. Смотреть на YouTube